varjag2007su (varjag2007su) wrote,
varjag2007su
varjag2007su

Category:

Стереотипы про Есенина



Мне повезло, - пишет Давид Эйдельман. - Я вырос в страшной провинции, в Бухаре. И около меня в годы отрочества не было знающего старшего с общепринятым в прогрессивной среде вкусом, который мог бы объяснить мне, что стихи Есенина — это пошлость для быдла. Поэтому Есенина я очень любил в возрасте от 12 до 15 лет. И до сих пор помню наизусть столько его произведений, что могу читать их наизусть часами.

Я не согласен с большинством негативных стереотипов, которые к нему прилипли. Надо совершенно не понимать ту культуру русского модернизма, на которой Есенин вырос и к которой принадлежал,чтобы разглагольствовать о его неграмотности или рассматривать этого насквозь книжного и цитатного поэта как деревенского песенника. Есенин — скорее наоборот. Отовсюду заимствующий и тянущий поэт своего времени.

«Как ты не понимаешь?!»

То, что Есенин «банален», «безграмотен» и «антисемит» — мне попытались объяснить, когда было уже поздно.

— Как ты не понимаешь?! «Ты меня не любишь, не жалеешь, разве я немного не красив? Не смотря в лицо, от страсти млеешь, мне на плечи руки опустив» — это же пошлость и женоненавистничество…

Примерно так объясняла мне продвинутая дама, которая была несколько старше меня, считала себя изысканной, утонченной и искушенной, в основном потому, что ведала «кому быть живым и хвалимым» и «это все понимающие знают». Все, что не соответствовало этим общераспространенным в «понимающей» среде мнениям, объявлялось безвкусицей. Есенина же она действительно не любила, относилась к нему без жалости, не находила в нем ничего примечательного. Для нее он был «любимым поэтом тех — кто не понимает поэзию», «любимый поэт зверья».

— Как можно в стихах написать «Расскажи мне, скольких ты ласкала? Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?» Ты что не понимаешь — это подзаборная поэзия для приблатненных. Он ведь недаром любимый поэт гопников и жлобья. Да ещё кавказцев в фуражках аэродромах… И девиц, которые им дают. «Знаю я — они прошли, как тени, не коснувшись твоего огня, многим ты садилась на колени, а теперь сидишь вот у меня». Это уже вообще…

Я честно не могу сказать, что в её возмущении был только эстетский снобизм или уязвленная женская гордость. Ведь даже в самых хрестоматийных стихах Есенина порой такая сладкая вата: «Жизнь — обман с чарующей тоскою». Над этим эпитетом «чарующей» издевались бы в любом приличном литобъединении.

Но мне нравилось. Дама списывала это на мою бухарскую дремучесть.

Поэт и его читатели

Есенин любил говорить, что главное, что должно быть у поэта — это «своя Рязань», своя аудитория, на которую и ради которой он пишет. Есть у поэта своя провинция, которую он представляет, выражает, олицетворяет, которая читает его, считает своим — он поэт. И будет популярным. Нет у него «своей Рязани» — и популярность ему не светит.
Я очень люблю приводить эту цитату на курсах для блогеров.

Но вот другой вопрос. Есенин — безусловно не только для Рязани. Он, именно он, стал главным народным поэтом ХХ века. И стихи его стали народными.

Но, с другой стороны, Есенин действительно был «любимым поэтом зверья» — как выражалась дама. Его, и только его из всех поэтов Серебряного века почитал криминальный мир, люмпинезированная масса, пьяные застолья.

«Это был единственный поэт, «принятый» и «освященный» блатными, которые вовсе не жалуют стихов. Позднее блатные сделали его «классиком» – отзываться о нем с уважением стало хорошим тоном среди воров» — свидетельствовал Варлаам Шаламов.

Почему? И несет ли поэт ответственность за своих читателей?

«Любимый поэт зверья»

Каждый стих мой душу зверя лечит” — так характеризовал свою поэзию Есенин.

Анатолий Жигулин в автобиографической повести “Черные камни” вспоминал об исключительной популярности стихов Есенина в лагерях заключения, настоящем культе: «Когда же случайно узналось, что я помню так много стихов Есенина, я стал в бригаде и в бараке человеком важным, нужным и уважаемым. Я стал как бы живым, говорящим сборником Есенина»

Жигулин пишет, что Есенин находил отклик у самой разной аудитории как универсальный примиритель. Люди, не верившие ни в Бога, ни в черта — верили в стихи Есенина, верили его стихам. Бывшие воры и бывшие офицеры, репрессированные инженеры и бывшие рабочие и колхозники — слушали стихи Есенина с огромным удивлением и радостью. Согласно Жигулину, Есенин — единственный поэт, способный пробуждать лучшие чувства даже в душе бандитов, на чьи стихи откликается любая живая человеческая душа.

«Как кроткие ангелы, сидели вокруг меня и смотрели в мои глаза и закоренелые преступники, и люди, так или сяк попавшие в академию, так сказать, обнаженной жизни. Стихи Есенина не надоедали, люди готовы были слушать их по многу раз — как слушают любимые песни» — писал Жигулин.

Чем можно объяснить эту феноменальную черту поэзии Есенина?

Пару лет назад прокуратура Ставропольского края провела рейд по школам региона с целью изъятия вредной для детей и подростков «эротической поэзии» Сергея Есенина. Затем прославившегося этим решением прокурора Курбангали Шарипова сняли с должности. Сняли, конечно, правильно.
Вопрос только насколько поэзия Есенина является чувственной, «эротической»?

Очень часто можно услышать о «женоненавстничестве» Есенина, о его презрении к женщине. Это иногда объясняется моральным разложением поэта-звезды, иногда малокультурностью, иногда люмпенизацией. Иногда бисексуальностью Есенина (подлинной или мнимой? — не знаю).

Риторика Есенина в этой сфере: «Что ж ищу в очах я этих женщин — легкодумных, лживых и пустых? Удержи меня, мое презренье, я всегда отмечен был тобой».

Варлаам Шаламов писал, что есть одна сторона есенинской поэзии, которая сближает его с понятиями, царящими в блатарском мире, с кодексом этого мира: «Дело идет об отношении к женщине. К женщине блатарь относится с презрением, считая ее низшим существом. Женщина не заслуживает ничего лучшего, кроме издевательств, грубых шуток, побоев»

И Шаламов цитирует то же стихотворение «Ты меня не любишь, не жалеешь», что и обличавшая Есенина дама из начала статьи.

«Пусть твои полузакрыты очи,

И ты думаешь о ком-нибудь другом,

Я ведь сам люблю тебя не очень,

Утопая в дальнем дорогом.
Этот пыл не называй судьбою,

Легкодумна вспыльчивая связь,—

Как случайно встретился с тобою,

Улыбнусь, спокойно разойдясь».

Это стихотворение не о любви и не о любимой женщине. Это стихотворение об ещё одной женщине, для которой лирический герой является ещё одним мужчиной. Были другие до него. Будут другие и после.

«Да и ты пойдешь своей дорогой

Распылять безрадостные дни,

Только нецелованных не трогай,

Только негоревших не мани».

Это стихотворение, которое особенно нравилось птушницам после «несчастной любви» — оно о «сгоревших». И читая его, и напевая как романс, и мужчины и женщины, — они не ради разврата это делают. Это плач о сгоревшем в себе. О том очень глубоком интимном, что было когда-то нежным, но обгорело.

Женщина в стихах Есенина, порой, жалкое существо. Но его стихи — они вообще о жалости. Жалости ко всему вокруг. И прежде всего, к самому себе.

Статус жертвы

У Бродского в «Речи на стадионе» (выступление перед выпускниками Мичиганского университета в 1988 году) есть знаменитый дидактический момент о необходимости избегать приписывать себе «статус жертвы». Много переживший, передумавший, страдавший поэт, изведавший тюрьму, ссылку, принудительный труд, предательство близких, преследования и изгнание поэт говорит выпускникам Энн-Арбора: «Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы. Каким бы отвратительным ни было ваше положение, старайтесь не винить в этом внешние силы: историю, государство, начальство, расу, родителей, фазу луны, детство, несвоевременную высадку на горшок и т. д. Меню обширное и скучное, и сами его обширность и скука достаточно оскорбительны, чтобы восстановить разум против пользования им. В момент, когда вы возлагаете вину на что-то, вы подрываете собственную решимость что-нибудь изменить».

В «Речи на стадионе» Бродский говорит, что из всех частей тела наиболее бдительно следует следить за собственным указательным пальцем, ибо он жаждет обличать. Указующий перст есть признак жертвы — в противоположность поднятым в знаке Victoria среднему и указательному пальцам, он является синонимом капитуляции. Тыкая указательным пальцем вовне — признает свое поражение. Свою неготовность или неспособность принимать решения. На отсутствие решимости что-либо изменить. Жаждущий обличения перст мечется так неистово, указывая на весь мир, потому что не хочет ударить палец о палец, чтобы чего-либо добиться и перестать чувствовать себя жертвой. «В конце концов, статус жертвы не лишен своей привлекательности. Он вызывает сочувствие, наделяет отличием, и целые страны и континенты нежатся в сумраке ментальных скидок, преподносимых как сознание жертвы» — говорил Иосиф Бродский.

Помню, что когда я много лет назад, первый раз читал «Речь на стадионе», то подумал, что если нет никакой возможности показывать пальцем «Отлично», то лучше уж демонстрировать «Фак».

А потом подумал, что если Бродский представляет собой вот этот безжалостный полюс русской поэзии, то противоположный, преисполненный жалостью к самому себе и ощущению себя жертвой — представляет Есенин.

Жалость к самому себе

Поэзия может не больше, хотя и не меньше того, что она может.
Сергей Аверинцев писал, что «если в поэзии соблазнов немало, то больше греха, наверное, в жалости к себе как «жертвам истории». Греха столь же тривиального, как и невеселого. Поэзия — противоядие против жалости к себе, это надо за ней признать (с оговоркой, что есть противоядия более святые и более чистые)». В этом отношении самым грешным был Есенин, который постоянно жалеет себя и плачет о себе: как о жертве обстоятельств, жертве истории и пр.

Сравните два образа певчих птичек:

«Есть одна хорошая песня у соловушки —
Песня панихидная по моей головушке».

И это так по-человечески понятно. Так жалко. Жалко не только автора, лирического героя, жалко себя, когда читаешь или поешь это.

А у Бродского певчая птичка говорит:

«Меня привлекает вечность.
Я с ней знакома.
Ее первый признак — бесчеловечность.
И здесь я — дома»

Чувствуете разницу?!

Бродский смеется над человеком, которому в любом звоне мнится оркестр на собственных похоронах.

А для Есенина любой предмет, любое явление — это предлог пожалеть себя, поплакать над собой любимым.

Даже дерево. Он видит опавший клён, моментально жалеет его за нестойкость и тут же переключается на жалость к себе: «Сам себе казался я таким же кленом, только не опавшим, а вовсю зеленым».

Даже растения: «Цветы мне говорят — прощай, головками склоняясь ниже, что я навеки не увижу…».

Великий русский философ Владимир Соловьев говорил, что если чувство стыда выделяет человека из прочей природы (стыд зверю не свойственен), то чувство жалости — напротив, связывает его со всем миром живущих…

«Есенинский плач о себе стал высокой поэзией, потому что это одновременно и плач о каждом живом существе целого мира, о каждом человеке» — пишет литературовед Вячеслав Иванович Влащенко.

Жертвы истории

Есенин — поэт переломного момента русской и мировой истории. В своей поэзии он декларирует себя в качестве такового. Он требует, чтобы к нему относились как жертве исторических обстоятельств.

В стихотворении «Письмо к женщине» Есенин пытается личную трагедию с любимой, которая решила с ним расстаться, представить, прежде всего, как результат трагедии глобальной, сравнивая себя с человеком на палубе, когда кипит морская гладь, а корабль (Земля!) направлен кем-то в прямую гущу бурь и вьюг. Ну как тут не спуститься в трюм, чтоб не смотреть людскую рвоту…

«Тот трюм был —

Русским кабаком.

И я склонился над стаканом,

Чтоб, не страдая ни о ком,

Себя сгубить

В угаре пьяном».

А после этого можно обратиться к любимой, что это он мучил её, растрачивая себя загулами, попойками, скандалами, поскольку был жертвой истории, мучился не понимая «куда несет нас рок событий». При этом у Есенина в стихах вообще не пробуждается желание спасти корабль, направить его в спокойную гавань, не позволять направлять корабль в гущу вьюг. Нет. Вот сейчас напьюсь, проблююсь. И снова: «Хвала и слава рулевому!».

Есенин — поэт жалости к себе как к жертве истории. Именно поэтому, может быть, он стал любимым поэтом народа, над которым так поиздевалась история.

Народ, который ощущает себя жертвой истории?

Стоп. О каком народе это? Все таки есть в этом какая-то парадоксальная справедливость, что наиболее еврейскими по духу являются из русских классиков именно те, кто имеют устойчивую антисемитскую репутацию.

Достоевский вполне заслуживал славу юдофоба. Но выведенные им характеры?! Они порой такие еврейские. Лев Толстой говорил о Достоевском: «В крови у него было что-то еврейское. Мнителен был, самолюбив, тяжел и несчастен».

О подлинном или мнимом антисемитизме Есенина много говорили и писали как обиженные на него евреи и еврейки, так и поднявшие его на флаг антисемиты (вроде биографа Есенина Станислава Куняева).

В главный бастион идеологической русскости Есенина под пером куняевых вырастает все относящееся к “еврейскому вопросу”: от пьяных разговоров про жидов, которые вели в пивной Есенин, Клычков, Орешин, Ганин (был товарищеский суд над ними, который закончившийся их фактическим оправданием) до запомнившихся там и сям фраз Есенина о Бабеле или драки с Пастернаком.

Однако даже куняевы знают, что есенинское отношение к евреям было весьма сложным и далеко не всегда негативным. И на есенинскую фразу с гневной критикой Троцкого можно легко найти фразу с восхищением им как полубогом. Истории отношений Есенина с Мандельштамом, Пастернаком, Эренбургом — показывают нам далеко не антисемита. Есенин и еврейки — это вообще отдельная большая тема. «У меня дети евреи» — оправдываясь говорил Есенин.

Есенин с этим чувством жалости и ощущения себя как вечной жертвы — гораздо более еврейский по духу поэт, чем отстраненный и холодный Бродский.

А в поэме Есенина «Страна негодяев» выведен образ еврея — это комиссар Чекистов, который хает Россию на чем свет стоит: «Народ ваш сидит, бездельник, и не хочет себе ж помочь». Образ Чекистова сделан на грани юдофобской карикатуры. Но автор, вроде, не переходит её.

«Я ругаюсь и буду упорно
Проклинать вас хоть тысчи лет,
Потому что…
Потому что хочу в уборную,
А уборных в России нет.
Странный и смешной вы народ!
Жили весь век свой нищими
И строили храмы Божие…
Да я б их давным-давно
Перестроил в места отхожие».

Чекистов — это образ, написанный с симпатией, которая преодолевает чуждость, с интересом, который глушит неприязнь. Именно еврея, которому легче требовать изменения русской инерционной традиции, поскольку сам он никак с этой православной традициейне связан. Та старая Святая Русь — ему враждебна. Он агент перемен, он двигатель обновления, он представляет революцию как проект модернизации.

«Я гражданин из Веймара

И приехал сюда не как еврей,
А как обладающий даром
Укрощать дураков и зверей…
Был бедней церковного мыша
И глодал вместо хлеба камни.
Но у меня была душа,
Которая хотела быть Гамлетом».

Евреи для Есенина — это люди сверхзадачи. Такова же их роль в российской истории.

Tags: литература, модерн, поэзия, россия
Subscribe

Recent Posts from This Journal

promo mgu68 october 14, 09:34 21
Buy for 110 tokens
Начну с главного: нужна срочная помощь психологу Борису Петухову, который вместе с дочерью занимается психореабилитацией детей Донбасса. Многие знают его по истории Воочонка - мальчика из Донецка, который дил под открытыми обстрелами. Пост создан близким другом семьи психолога, преподавателя и…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments